Трагедия Русской
Церкви 1917-1953. (неизданный вариант редакции
1990г.)

Автор: РЕГЕЛЬСОН Лев
Львович

Обновление от:
25.04.2006 22:06:23

Содержание

ГЛАВА III.  ПАТРИАРШЕСТВО И
СОБОРНОСТЬ

ПАТРИАРШЕСТВО И
СОБОРНОСТЬ

Взаимное влияние и
глубокое единение Церкви и государства - основной стержень
константиновской эпохи христианской истории. В частности, если вся
таинственно-литургическая структура Церкви определилась до начала
этой эпохи, концентрируясь вокруг простой формулы: "где Епископ -
там Церковь", то организация ее как целого, выразившаяся в
образовании Митрополий и Поместных Церквей, сложилась уже под
сильным влиянием римской государственности.

Крушение основных
очагов этой государственности: западно-римской, византийской и,
наконец, российской - каждый раз ставило Церковь перед
необходимостью выяснения и закрепления тех основ церковной
организации, которые вытекали из самой природы Церкви и должны
были сохраняться, невзирая на изменения в жизни человеческого
общества. И каждый раз это была подлинно творческая, если не
сказать более - пророческая задача. Гибель православной монархии
вынудила соборный разум Русской Церкви приложить огромные духовные
усилия к решению этой задачи, неожиданно приобретшей
первостепенную практическую важность.

Задача эта
продолжает решаться и ныне. Мы призваны теперь по-жать плоды того
исключительного по глубине и содержательности опыта, который
приобрела Русская Церковь в борьбе за прояснение и развитие
канонических основ своего бытия как единого духовно-телес-ного
организма. Быть может, приобщение к этому недостаточно
осоз-нанному опыту поможет найти путь к восстановлению ныне
утраченно-го единства Православной Российской Церкви. Более того,
автор дер-зает предположить, что этот опыт необходим не только для
свершения грядущих судеб Русской Церкви, но окажется ценным
вкладом в иска-ния и усилия Церкви Вселенской, стремящейся
осознать и осуществить свою онтологическую структуру в
соответствии с Божественным Замыслом.

* *
*

Содержание

Основу Православной Церкви как единого
целого образует Епископат. Согласно древнейшим православным
канонам, Епископ обладает всей полнотой учительной,
распорядительной и тайносовершительной власти в пределах своей
Епархии. Пресвитеру (священнику) эта власть, и при том не в полном
объеме, лишь делегируется Епископом. Только за Епископом
сохраняется абсолютное и решающее право "воспроизводства"
иерархической структуры Церкви - он может рукополагать не только
священников, но и других Епископов. Наконец, только Собор
Епископов правомочен принимать решения, касающиеся судеб Поместной
Церкви в целом.

Именно решающая роль Епископата
в Церкви побудила Петра I и его наследников принимать самые
энергичные меры к тому, чтобы лишить русского Епископа какой-либо
самостоятельности, превратить его в почетного, но безвластного
государственного сановника. По свидетельству Лескова,
замечательного церковного бытописателя прошлого века, Епископ
представлял собой своего рода "живую икону", чисто символическую
фигуру, почитаемую народом, но лишенную с ним реальной связи.
Существовал глубокий разрыв между Епископатом (и приближенным к
нему высшим "ученым монашеством"), с одной стороны, и рядовым
духовенством и монашеством, погруженными в толщу верующего народа,
с другой. Образно говоря, кровообращение между главой и телом
Российской Церкви на протяжении веков было крайне
затруднено.

Процесс восстановления
нормальной церковной жизни, начатый трудами митрополита Филарета
Московского, шел очень медленно, встречая могущественное
сопротивление со стороны придворных кругов. Только Николай II
решился по-настоящему пойти навстречу восстановлению русской
церковности. Развернувшаяся при нем деятельность церковной группы
Антония Вадковского (митрополита Санкт-Петербургского) и затем
Предсоборного Присутствия - под-готовила церковное сознание к
предстоявшим глубоким реформам. От-ражением этой подготовительной
работы была, в частности, программа последнего
"предреволюционного" московского митрополита Питирима (Окнова) (до
этого он был ректором Санкт-Петербургской семинарии, затем
Экзархом Грузинской Церкви, где служил на грузинском,
минг-рельском, осетинском и абхазском языках и осуждал политику
русифи-кации Кавказа). Вот некоторые характерные пункты этой
программы: уничтожить разделение епархий на "хлебные" и
"нехлебные"; прек-ратить перемещения епископов; значительно
увеличить число епархий и епископов, уравнять их территориально и
материально; приблизить епископа к пастве; восстановить
митрополичьи округа для удобства управления; проводить поместные
соборы епископов два раза в год, согласно Апостольским Правилам;
учредить епископские кафедры в столицах Западной Европы; перевести
богослужебные и святоотеческие книги на европейские языки;
вступить в состязание с католическим миссионерством. Тенденция к
повышению роли Епископа, к укрепле-нию соборного начала, к
освобождению Церкви от государственного вмешательства в этой
программе очевидна. Но вот что существенно - в этой же связи
митрополит Питирим категорически возражал против уч-реждения
Патриаршества! Не только он, но и многие другие церковные
реформаторы того времени опасались, что Патриаршество лишь усилит
бюрократическую централизацию Церкви, окажется препятствием для
развития самостоятельности приходов и епархий. А без такой
самос-тоятельности не могло быть и речи о подлинной
соборности!

Естественно, что в
революционной атмосфере, создавшейся после отречения Государя, эти
реформаторские настроения резко усилились.

Так, в своем обращении к Церкви
от 29 апреля 1917 г. Св. Синод сообщает об установлении принципа
"выборности епископа свободным голосованием клира и мирян". В этом
же обращении было объявлено о создании Предсоборного Совета и о
созыве Поместного Собора в кратчайший срок. 20 июня Синод
принимает "Временное Положение о православном приходе", в котором
подчеркивалась самостоятельность прихода как особой церковной
общины, состоящей через своего Епископа в общении со Вселенской
Церковью.

Несомненно, что состав
Св.Синода и его решения в это время в большой мере определялись
давлением Временного Правительства, осуществляемым через
обер-прокурора В.Н.Львова. Социалисты и кадеты, опасавшиеся Церкви
как единой организации, объединявшей подавляющее большинство
народа, стремились превратить ее в совокупность разрозненных
мелких общин, по протестантскому образцу. В тот же день 20 июня
Временное Правительство принимает постановление, подрывавшее роль
Церкви в народном образовании: 37.000 церковно-приходских школ
передавались в ведение Министерства Народного Просвещения. Против
этого постановления протестовали даже самые "левые" церковные
реформаторы. Таким образом, в смутное революционное время вековые
церковные и народные чаяния соборности оказались переплетенными с
политическими требованиями "демократизации". Разобраться в этой
путанице идей и стремлений без достаточного исторического опыта
было невозможно.

Вопрос об устройстве церковного
управления встал и перед Поместным Собором, открывшимся 15
августа, в день Успения Пресвятой Богородицы, в Успенском Соборе
Московского Кремля.

"Встал жгучий вопрос, -
вспоминает митрополит Евлогий, - как управлять Церковью - стоять
ли за старый синодальный строй или за патриаршество? "Левые" -
светские профессора Духовных Академий и либеральные "батюшки" -
были против патриаршества. Вновь, как и в Предсоборном
Присутствии, заговорили об одиозном монархическом начале, об
единодержавии, от которого революция освободила не для того, чтобы
вновь к этому принципу возвращаться. Это был все тот же
закоренелый интеллигентский либерализм - верность отвлеченным
идеям, не считаясь с фактами и исторической
действительностью".

Однако, как это уже не раз
случалось в решающие минуты церковной истории, сама атмосфера, сам
дух соборности привели к рождению нового сознания. Член Собора
профессор-протоиерей С.Н.Булгаков, ссылаясь на "живое соборное
сознание, которое долго выбаливало и перебаливало это новое
рождение", свидетельствует, что новое рождение патриаршества в
Русской Церкви было чем-то большим, чем простым восстановлением
нормального канонического строя.

"Когда члены Всероссийского
Церковного Собора съезжались в Москву, - писал С.Н.Булгаков в
своей подготовленной для выступления на Соборе статье-речи, - то
лишь у немногих было определенное мнение по вопросу о
патриаршестве, а иные и сами не ожидали, что они станут вскоре
горячими поборниками его восстановления. Бесспорно, нечто
совершилось здесь в самой атмосфере соборной: произошло новое
духов-ное рождение, в недрах соборной церковности родилось
патриаршество...

Русская Церковь, конечно, могла
бы и теперь оставаться при синодальном строе, никакой
необходимости восстановления патриаршества здесь нет, и речь может
идти лишь о его возможности, которая становится действительностью
только в творческом акте церковного соборного сознания.
Восстанавливаемое патриаршество не есть только реставрация, но
совершенно новый акт Русской Церкви, хотя, конечно, она и
действует здесь в согласии с древним преданием" (Деян. Собора,
кн.III, Прилож. к Деян.31, Пг.,1918).

Какой же смысл вкладывал
Поместный Собор в идею Патриаршества? Прислушаемся к соборному
многоголосию свидетельств и мнений. Вот аспект
национально-исторический, выраженный архимандритом Илларионом
(Троицким):

"Есть в Иерусалиме "стена
плача". Приходят к ней старые правоверные евреи и плачут, проливая
слезы о погибшей национальной свободе и о бывшей национальной
славе. В Москве, в Успенском соборе, также есть русская стена
плача - пустое патриаршее место. Двести лет приходят сюда
Православные русские люди и плачут горькими слезами о погубленной
Петром церковной свободе и о былой церковной славе. Какое будет
горе, если и впредь навеки останется эта наша русская стена плача!
Да не будет!

Зовут Москву сердцем России. Но
где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах?
На Кузнецком мосту? Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в
Кремле? В окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в
Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа должно биться
русское Православное сердце. Орел петровского, на западный образец
устроенного самодержавия выклевал это русское Православное сердце.
Святотатственная рука нечестивого Петра свела Первосвятителя
российского с его векового места в Успенском соборе. Поместный
Собор Церкви Российской от Бога данной ему властью снова поставит
Московского Патриарха на его законное, неотъемлемое место. И когда
под звон московских колоколов пойдет Святейший Патриарх на свое
историческое священное место в Успенском соборе - тогда будет
великая радость на земле и на небе" (Деян. Соб,Прил. к
Деян.,31).

Член Собора А.В.Васильев
рассматривает Патриаршество как неотъемлемый элемент церковной
соборности, как свободное средоточие индивидуальных начал, как
добровольно принятую на себя власть, позволяющую преодолеть
противоречия личных устремлений. Эта позиция, безусловно,
представляет собой развитие славянофильского
идеала:

"Основная задача Священного
Собора, это - положить начало восстановлению в жизни нашей Церкви
и нашего Отечества исповедуемой нами в 9-м члене Символа веры, но
в жизни пренебреженной и подавленной -
с о б о р н о с т и
(здесь и ниже, разрядка А.В.Васильева - Л.Р.). Если мы исповедуем
Церковь соборною
и    а п о с т о л ь с к о ю,
а Апостол определяет ее как
т е-л о   Х р и с т о в о,
как живой организм, в котором все члены находятся во взаимообщении
и соподчинены друг другу, то значит такая соподчиненность не чужда
началу соборности и соборность не есть полное равенство одинаковых
членов или частиц, а содержит в себе признание
л и ч н о г о   и   и е р а р х и ч е с к о г о  начал...
Соборность не отрицает власти, но требует от нее
о п р е д е л е н и я
к
д о б-р о в о л ь н о м у   е й   п о в и н о в е н и ю.
Итак,  в л а с т ь,
опреде-ляющая
себя  к а к  с л у ж е н и е,
по слову Иисуса Христа: первый из вас да будет всем
слуга,-  и   п о д в л а с т н ы е,
д о б р о в о л ь н о

п о к о р с т в у ю щ и е

п р и з н а в а е м о м у
и м и
а в т о р и т е т у,
- с о г л а с и е,
е д и н о м ы с л и е
и
е д и н о д у ш и е,
в основе которых лежат взаимные, общие друг к другу доверие
и  л ю б о в ь, -
т а к о в а
с о б о р н о с т ь.
И только при ней возможно осуществление истинной христианской
свободы и равенства и братства людей и народов... В соборности
стройно согласуются личноиерархическое и общественное начала.
Православное понимание соборности содержит в себе понятие
в с е л е н с к о с т и,
но оно - глубже, указывает на внутреннюю собранность, цельность,
как в отдельном человеке его душевных сил, воли, разума и чувства,
так и в целом обществе и народе - на согласованность составляющих
его организмов-членов..." (Прилож. к Деян.
31).

С этим принципиально важным
рассуждением можно было бы согласиться, если бы в нем более
отчетливо прояснялась роль и место того "личного начала", которое,
по мнению автора, лежит в основе как иерархии, так и соборности. О
церковно-иерархическом строе можно говорить лишь в том случае,
если в качестве предпосылки уже имеется самостоятельное, свободное
и способное отстоять себя личное начало. Только в этом случае
может ставиться вопрос о добровольном повино-вении, единодушии и
любви. Если же личное начало еще несвободно, неразвито и слабо, то
повиновение и согласие становится вынужден-ным, и строй
церковно-иерархический подменяется строем патриар-хально-семейным.
Историческая же реальность оказалась такова, что
патриархально-семейная традиция была в великорусской традиции
представлена очень мощно, тогда как личное начало развито
срав-нительно слабо. Поэтому воцерковление, одухотворение,
преображение патриархальности требовало огромных творческих усилий
- и к этим усилиям Церковь более всего побуждалась неимоверными по
тяжести испытаниями, которые ей предстояло вынести в предстоящие
годы.

Еще один аспект Патриаршества -
как церковной вершины, через которую осуществляется связь со
Вселенской Церковью, был подчеркнут тем же С.Н.Булгаковым, который
усматривал в восстановлении Патриаршества великий пророчественный
смысл - залог всемирного соединения
христианства:

"Важнее всего, конечно, стоит
вопрос об основной болезни всего христианского мира, о разделении
между восточной и западной Церковью, которое не может не вызывать
непрестанной боли в христианском сердце. В европейской, а вместе и
русской трагедии, развертывающейся перед нашими глазами, не
осуществляется ли ныне зло, которое было посеяно тысячу лет назад,
в те недобрые дни, когда назревала последняя распря
константинопольского и римского престолов? И если Провидению
угодно, чтобы настал, наконец, исторический час, когда ощутится
близость чуда - нового мира по всей Вселенской Церкви, то мы
должны быть готовы, чресла наши препоясаны и светильники горящи.
Вот какие всемирно-исторические перспективы открываются с той
вершины, на которой мы ныне находимся, вот какие думы навевает
день торжественного настолования Святейшего Патриарха всея Руси. В
таком смысле приемлем мы совершающееся
торжество".

Отец Сергий Булгаков, связывая
надежду на воссоединение христианской Церкви с установлением
Патриаршества, исходит из того, что главное препятствие к такому
единству - вопрос о власти Первого Епископа или Первоиерарха
Церкви: более конкретно, вопрос о власти Римского Папы. Он,
видимо, полагал, что само признание принципа Первосвятительства
открывает перед Русской Церковью возможность в той или иной форме
пойти на признание папского примата - идея, которую в свое время
энергично проповедывал Владимир Соловьев.

Действительно, первенство
Римского Первосвятителя среди Предстоятелей других Церквей никогда
не оспаривалось Православной Церковью - речь шла лишь об объеме
власти и прав Римского Папы по отношению к другим Патриархам. Но в
этом ли глубинная причина разделения восточного и западного
христианства? Мы полагаем, что это не так: основная причина
разделения носит характер религиозно-антропологический - разное
решение вопроса о путях развития человеческой личности, о
соотношении человеческой и Божественной воли. В связи с этим
вопрос о примате Папы или вопрос о соединении в его лице двух
властей: духовной и светской - представляет собой значительно
меньше препятствий к объединению, чем, например, отвержение
католическим богословием учения Григория Паламы о Божественных
Энергиях. Здесь речь идет не только о двух типах богословия, но о
двух принципиально отличающихся типах духовной практики, из
которой то или иное богословие вырастает. Для
восточно-православного верующего, независимо от того, знаком ли он
с богослов-ским учением паламизма, переживание Божественной
Благодати как потока нетварной энергии - неотъемлемая часть
религиозного опыта. Для западного же христианина, католика или
протестанта, это пере-живание, в основном, чуждо, при всем
богатстве субъективных духовно-психологических состояний. При
таком различии сама цель рели-гиозной жизни - характер и способ
соединения человека с Богом - у восточных и западных христиан
существенно различаются. Именно в этой сфере следует в первую
очередь искать взаимопонимания, прочее же приложится - такова, во
всяком случае, наша надежда. Еще раз выскажем предположение, что
ускоренное, но негармоничное развитие личности в
западнохристианском мире достигнуто в значительной мере за счет
частичной эмансипации от Бога; в мире же восточно-хрис-тианском
личность отстает в развитии, но сохранила волю и потенцию к
развитию вместе с Богом, к синергетическому развитию. Эти проблемы
имеют самое прямое отношение к судьбам Русской Церкви в ХХ веке,
ибо главная задача, которая, очевидно, поставлена перед ней в нашу
эпоху - возрождение исконной традиции
синергизма.

* *
*

Содержание

Свидетели единодушно утверждают, что
решение вопроса о принятии Патриаршества было ускорено теми
великими потрясениями государственной и духовной жизни России,
которые происходили в период деятельности Поместного
Собора.

"В начале октября, - вспоминает
митр. Евлогий, - стали приходить вести из Петербурга одна другой
ужаснее, одна другой тревожнее... Временное Правительство доживало
свои последние дни. Учредитель-ное собрание казалось исходом из
безвыходного положения, но созыв его отсрочивали. Русская жизнь
разваливалась и надвигался хаос...

В эти ужасные, кровавые дни в
Соборе произошла большая перемена. Мелкие человеческие страсти
стихли, враждебные пререкания смолкли, отчужденность сгладилась. В
сознание Собора стал входить образ Патриарха, печальника,
заступника и водителя Русской Церкви. На будущего избранника стали
смотреть с надеждой. Настроение поднялось. Собор, поначалу
напоминавший парламент, на-чал преображаться в подлинный
"Церковный Собор": в органическое церковное целое, объединенное
одним волеустремлением - ко благу Церкви. Дух Божий повеял над
собранием, всех утешая, всех примиряя...".

30 октября Собор принял решение
о восстановлении Патриаршества и о порядке избрания Патриарха:
путем голосования должны были быть избраны три кандидата,
получившее наибольшее число голосов, а затем из их числа
предстояло путем жребия избрать Патриарха. Состоявшееся в тот же
день голосование выделило трех кандидатов: митрополита Антония
(Храповицкого), архиепископа Кирилла (Смирнова) и митрополита
Тихона (Белавина), - однако ввиду отсутствия кворума голосование
было признано недействительным. На следующий день тремя первыми
кандидатами оказались: митр.Антоний - 159 голосов; архиеп. Арсений
(Стадницкий) - 148; митр.Тихон - 125. Достойно удивления и само
решение об избрании путем жребия, и сос-тав кандидатов, из числа
которых Божий Промысел должен был указать достойного избранника.
Антоний впоследствии стал главой "белогвар-дейской",
антибольшевистской Церкви; Арсений все время склонялся к
чрезмерному компромиссу с "красными"; Патриархом же стал
Тихон...

4 ноября Собор принял следующие
общие положения о высшем управлении Православной Российской
Церкви:

"1. В Православной Российской
Церкви высшая власть - законодательная, административная, судебная
и контролирующая - принадлежит Поместному Собору, периодически в
определенные сроки созываемому, в составе епископов, клириков и
мирян.

2. Восстановляется
Патриаршество, и управление церковное возглавляется
Патриархом.

3. Патриарх является первым
среди равных ему епископов.

4. Патриарх вместе с органами
церковного управления подотчетен Собору".

5/18 ноября состоялся
торжественный церемониал избрания Патриарха. Вот как описывает это
событие один из членов Собора,
кн.И.Васильчиков:

"В назначенный день огромный
Храм Христа Спасителя был переполнен народом. Вход был свободный.
Литургию совершал митрополит Владимир в сослужении многих
архиереев. Пел, и пел замечательно, полный хор синодальных певчих.
В конце литургии митрополит вынес из алтаря и поставил на
небольшой столик перед иконой Владимирской Божией Матери, слева от
Царских Врат, небольшой ковчег с именами выбранных на Церковном
Соборе кандидатов в Патриархи. Затем он встал, окруженный
архиереями, в Царских Вратах, лицом к народу. Впереди лицом к
алтарю стоял протодиакон Успенского собора Розов. Тогда из алтаря
вышел старец о.Алексий в черной монашеской мантии, подошел к иконе
Богоматери и начал молиться, кладя земные поклоны. В храме стояла
полная тишина, и в то же время чувствовалось, как нарастало общее
нервное напряжение. Молился старец долго. Затем встал с колен,
вынул из ковчега записку и передал ее митрополиту. Тот прочел и
передал протодиакону. И вот протодиакон своим знаменитым на всю
Москву, могучим и в то же время бархатным басом медленно начал
провозглашать многолетие. Напряжение в Храме достигло высшей
точки. Кого назовет? "...Патриарх - Московскому и всея Руси
Тихону!" раздалось на весь Храм, и хор грянул многолетие! Это были
минуты глубоко потрясшие всех, имевших счастье присутствовать. Они
и теперь, через много лет, живо встают в моей памяти" ("Новый
Журнал", кн.102,1971 г.,стр.149).

Когда депутация Собора, во
главе с митрополитом Вениамином, явилась к преосвященному Тихону в
Троицкое подворье (кандидаты при торжествах избрания не
присутствовали), чтобы сообщить об избрании его в Патриархи, в
ответном слове он сказал:

<...Ваша весть об избрании
меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором было
написано: "Плач, и стон, и горе", и какой свиток должен был съесть
пророк Иезикииль (11,10;111,1). Сколько и мне придется глотать
слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и
особенно - в настоящую тяжелую годину! Подобно древнему вождю
еврейского народа - Моисею, и мне придется говорить ко Господу:
"для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред
очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего?
Разве я носил во чреве весь народ сей и разве я родил его, что Ты
говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка. Я
один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для
меня" (Числ.XI,11-14).>

Нет сомнения в том, что на
личности Патриарха сконцентри-ровались патриархальные и
монархические чувства русского церковного народа. Но, устанавливая
Патриаршество, Собор не мог ограничиться этим мотивом - необходимы
были глубокие исторические и, главное, богословские обоснования.
Историческая традиция не вызывала сомнений.Каковы же были
догматические доводы? Таких доводов для обоснования
первосвятительской власти было выдвинуто три:

1. Монархия Отца в Соборе
Святой Троицы. Согласно православно-му вероучению, Три Лица Святой
Троицы равночестны, и в то же время Отец, извечно рождающий Сына и
изводящий Духа, первенствует в Тройческом Соборе. В этом
усматривалось начало всякой иерархии вообще.

2. Иисус Христос как Глава
Церкви. Согласно древней церковной традиции, этот первообраз
служил обоснованием власти Епископа: именно Епископ рассматривался
как образ Христа в малой Церкви - общине. Здесь, конечно,
возникала неясность: может ли Первосвя-титель Поместной Церкви
рассматриваться как ее глава в том же смысле, как Епископ - глава
общины, или Христос - Глава всей Церкви?

3. Апостол Петр как глава
апостольского собора. Это обоснование наиболее традиционно - в
частности, именно на этом факте обосновывается власть Римского
Первосвященника как преемника Апостола Петра. Но предметом
многовековых споров является вопрос о характере и объеме власти
Петра над другими апостолами. Например - имел ли он право
учреждать кафедры и назначать на них апостолов? Несомненно, во
всяком случае, что определенный объем распорядительной власти был
ему предоставлен. Для православного сознания главный вопрос
заключается в следующем - носит ли распорядительная власть
Первоиерарха харизматический характер, т.е. существует ли
специфическая благодать, харизма или, что то же самое,
Божественная Энергия Первосвятительства? В отношении
тайносовершительной харизмы, Первосвятитель не имеет каких-либо
преимуществ перед любым другим Епископом; речь идет о том, должна
ли носить харизматический, узаконенно-синергический характер сама
управленческая, организаторская деятельность Первоиерарха? Если
первосвятительская харизма существует, то каковы условия ее
проявления? Коренная важность этих вопросов для практики церковной
жизни вскоре стала очевидной...

* *
*

Содержание

Состояние в это время политической
жизни страны показывало, что Церковь стоит перед угрозой
жесточайшего гонения и что не исключена возможность
насильственного устранения Патриарха. Развитие событий подтвердило
обоснованность этих опасений: до своей скоропостижной смерти
(естественный характер которой доныне вызывает сомнения) Патриарх
дважды подвергался покушениям (в 1919 и в 1924 гг.) и затем едва
избежал расстрела по приговору суда.

Перед Собором встал вопрос
исключительной важности: как обеспечить сохранение
первосвятительского возглавления Русской Церкви в случае гибели
Патриарха Тихона? Ясно было, что в условиях гонений не будет
возможности созвать Собор для избрания нового Патриарха; в то же
время нельзя было допустить, чтобы сан Первосвятителя мог быть
получен кем-либо без прямой санкции Собора. Нельзя было вводить ни
практику завещаний, осужденную Вселенской Константинопольской
Церковью, ни присвоение Первосвятительских полномочий
традиционному Местоблюстителю, роль которого исчерпывалась
обязанностью в кратчайший срок созвать новый Собор. Кроме того,
было совершенно ясно, что если гонители поставят целью обезглавить
Русскую Церковь, то одновременно с Патриархом будут устранены и
все те иерархи, которые смогут его заменить, если их имена будут
заранее известны.

В этих беспрецедентных
обстоятельствах Собор принимает столь же беспрецедентное - и в
свете будущих событий, дерзнем сказать, Богодухновенное решение о
тайном соборном избрании нескольких Местоблюстителей Патриаршего
Престола, обладающих всей полнотой патриаршей власти; т.е.
фактически как бы нескольких "сопатриархов", наделенных правом, в
случае необходимости, в порядке старшинства, обнаруживать свою
Первосвятительскую власть.

Беспрецедентность решения
заключалась и в том, что для сохранения в тайне имен
Местоблюстителей избрание конкретных лиц было доверено Собором
Патриарху Тихону. Постановление, принятое от 25 января/7 февраля
1918 г., в день убийства митрополита Киевского Владимира, гласило:
"На случай болезни, смерти и других печальных для Патриарха
возможностей, предложить ему избрать нескольких блюстителей
патриаршего престола, которые в порядке старшинства и будут блюсти
власть Патриарха и преемствовать ему". В этом выражении
"преемствовать" содержалось указание на полноту первосвятительской
власти назначаемых таким образом
Местоблюстителей.

3/16 февраля при обсуждении
вопроса о нормальном порядке Местоблюстительства было сообщено (в
выступлении кн.Трубецкого), что имело место "закрытое заседание
Собора", на котором на случай чрезвычайных обстоятельств "было
постановлено, что вся полнота власти Патриарха переходит к
Местоблюстителю", причем имелся в виду не Местоблюститель в
обычном смысле, но именно те "чрезвычайные" Местоблюстители,
избрание которых было поручено Патриарху
Собором.

Факт существования этого
чрезвычайного решения Собора подтверждает митрополит Сергий
(Страгородский) в своем письме к митр.Агафангелу от 17/30 апреля
1926 г.:

"Собор 1917-1918 гг. сделал
Св.Патриарху поручение, в изъятие из правил, единолично назначить
себе преемников или заместителей на случай экстренных
обстоятельств. Имена же этих заместителей Патриарх должен был,
кроме их, не объявлять, а только сообщить Собору в общих чертах,
что поручение исполнено. Я знал о таком поручении Собора
Патриарху, но на заседании том не был. Преосвященный же Прилукский
Василий (Зеленцов) подтверждает, что он был и на первом (закрытом)
заседании, когда Патриарху было дано поручение, и на втором, когда
Патриарх доложил Собору, что поручение
исполнено".

Будущее показало, насколько
нелишними были эти предосторожности. К моменту смерти Патриарха
Тихона все крупные иерархи, о которых можно было предполагать, что
именно их избрал по поручению Собора Патриарх Тихон в 1918 г.,
были тем или иным способом устранены: митр. Харьковский Антоний -
в эмиграции; митр. Петроградский Вениамин - расстрелян; митр.
Новгородский Арсений, митр. Казанский Кирилл и митр. Ярославский
Агафангел - в ссылке.

Первосвятительскую власть в
Русской Церкви после смерти Патриарха Тихона удалось сохранить
лишь благодаря тому, что одним из своих полновластных
Местоблюстителей Патриарх Тихон избрал в 1918 г. будущего
митрополита Петра, который в момент избрания был всего лишь
синодальным служащим! Многих архиереев изумляла и смущала его
дальнейшая стремительная "карьера", в течение шести лет
превратившая его в митрополита Крутицкого и Коломенского, викария
Московского Патриарха... Но именно благодаря необычайности своей
судьбы он оказался единственным избранником Патриарха (фактически,
избранником Собора, по доверию к Патриарху), оставленным на
свободе к моменту смерти Патриарха Тихона. Трудно даже
предположить, как сложилась бы и без того трагическая судьба
Русской Церкви, если бы мудрый замысел Собора и Патриарха не был
осуществлен в жизни.

Несмотря на принятые
чрезвычайные меры к сохранению в Русской Церкви первосвятительской
власти, развитие событий в ходе гражданской войны 1918-20 гг.
показало, что необходимо принять решения о форме управления
Русской Церковью на тот случай, если первосвятительская власть по
тем или иным причинам прекратит свое реальное действие. После двух
творческих актов Поместного Собора: разрыва с синодальной формой
управления и принятия беспрецедентной формы Местоблюстительства,
требовалось принять еще одно, наиболее трудное решение -
санкционировать организацию церковной жизни при отсутствии
Первосвятительского возглавления. Трудность этого решения и его
воплощения в реальной жизни заключалась в том, что за всю историю
своего существования Русской Церкви никогда не приходилось
оставаться без централизованного управления. Веками укоренившаяся
привычка к централизации создавала большую опасность в случае
ликвидации реальных носителей Первосвятительской власти -
опасность искусственного создания ложного, фиктивного центра
церковного управления, который, в силу своей безблагодатной
природы, легко мог стать орудием разрушения
Церкви.

Восстановив и утвердив
Патриаршество, Русской Церкви предстояло восстановить и закрепить
на практике еще более глубокую и древнюю основу церковности -
самобытное и самостоятельное достоинство каждого отдельного
Епископа, в неразрывной связи с началом церковной
соборности.

Основание для такого
восстановления достоинства Епископа было положено определениями
Поместного Собора, которые гласили:

"Епархиальный архиерей, по
преемству власти от святых Апостол, есть предстоятель местной
Церкви, управляющий епархией при соборном содействии клира и
мирян...

Архиерей пребывает на кафедре
пожизненно и оставляет ее только по церковному суду или по
постановлению высшей церковной власти... в исключительных и
чрезвычайных случаях, ради блага церковного" (Деян.Соб., Пост. о
епархиальном управлении, пп.15,16, и 18, февр.
1918г.).

Выполнение этих соборных
постановлений в корне изменило бы характер архиерейского служения,
прочно связав Епископа со своей церковной общиной. Действительная
же практика была такова, что Епископов перемещали с кафедры на
кафедру, как государственных чиновников. Поскольку кафедры резко
отличались по "рангу" материальной обеспеченности и престижности,
то эти перемещения служили средством поощрения или наказания
Епископов, по усмотрению центральной власти. Местная Церковь,
таким образом, не имела постоянного Главы, а Епископ лишен был
опоры на свою неизменную общину - в результате все зависело от
центра и ни о какой самостоятельности Епископа или местной общины
не могло быть и речи. Решения Поместного Собора, призванные в
корне изменить эту практику, не успели прочно войти в церковное
сознание и закрепиться в церковной жизни. Между тем реальные
обстоятельства с необхо-димостью вынуждали на деле осуществлять
эту столь непривычную практику самостоятельности
епархий.

7/20 ноября 1920 года Святейший
Патриарх Тихон совместно со Священным Синодом и Высшим Церковным
Советом (авторитетность этих органов обусловливалась их избранием
на Поместном Соборе!) принимают снова беспрецедентное,
исключительное по своей важности и по своим последствиям решение -
о самоуправлении епархий в случае отсутствия канонического Высшего
Церковного Управления или невозможности связи с ним. Один из
пунктов этого постановления гласил:

"2. В случае, если епархия,
вследствие передвижения фронта, изменения государственной границы
и т.п., окажется вне всякого общения с Высшим Церковным
Управлением, или само Высшее Церковное Управление прекратит свою
деятельность (курсив наш - Л.Р.), епархиальный архиерей немедленно
входит в сношение с архиереями соседних епархий на предмет
организации высшей инстанции церковной власти для нескольких
епархий, находящихся в одинаковых условиях (в виде ли Временного
Высшего Церковного Правительства, или Митрополичьего округа, или
еще иначе)".

Ясно, что суть дела здесь не в
тех условно указанных конкретных обстоятельствах ("передвижение
фронта, изменение государственной границы и т.п."), которые лишают
Епархию связи с Высшим Церковным Управлением, но в самом факте
"отсутствия общения" или "прекращения деятельности" Высшего
Церковного Управления. Ясно также, что это "прекращение
деятельности" неизбежно в случае тяжелой болезни, смерти или
ареста Первоиерарха, при невозможности обнаружения и осуществления
власти каким-нибудь из Местоблюстителей, наделенных чрезвычайными
полномочиями. Во всех подобных случаях группы епархий должны
управляться самостоятельно - до тех пор, пока связь с Высшим
Церковным Управлением или само это Управление не будут
восстановлены.

Учреждаемые "Церковные
Правительства" для групп епархий не означают, очевидно, учреждения
новых Поместных Церквей со своей Первосвятительской властью, но
лишь по общему согласию избираемые временные органы
административного управления, полезные для согласования действий
нескольких епархий в сложных и быстро меняющихся
условиях.

Наиболее существенным с
экклезиологической точки зрения является следующий пункт
постановления:

"4. В случае невозможности
установить сношения с архиереями соседних епархий и впредь до
организации Высшей Церковной Власти, епархиальный архиерей
принимает на себя всю полноту власти, предоставленной ему
церковными канонами" (курсив наш - Л.Р.).

В этом постановлении
вскрывается тот факт, что в основе церковной структуры по-прежнему
остается изначальный принцип: "где Епископ - там Церковь". При
всей своей древности и традиционности, этот принцип так неполно
реализовался в практике церковной жизни последних столетий, что
внедрение его в сознание епископата и церковного народа было и
остается нелегким делом. Только чрезвычайное положение Русской
Церкви и сознание величия происходящих духовных потрясений,
пророческое дерзновение Патриарха Тихона вместе с окружавшими его
представителями соборного разума Церкви - только все это, вместе
взятое, могло подвигнуть Высшее Церковное Управление на такой
решительный разрыв с традицией поверхностной, но прочной, на
восстановление традиции более глубокой, но в значительной степени
забытой. Дальнейшие события показали, насколько трудным оказалось
для русского епископата понимание и исполнение этого
постановления, при всей его очевидной простоте и практической
разумности.

Авторы Постановления, исходя из
того, что нелегальное или полулегальное положение Церкви может
продлиться годы и десятилетия, решили приблизить форму церковной
организации к древнехристианской, когда многочисленность и малый
размер независимых общин делали их трудноуловимыми для
преследователей. С этой целью Постановление наделяет отдельного
Епископа исключительными правами, беспрецедентными в церковной
истории константиновской эпохи:

"5. В случае, если положение
вещей, указанное в пп. 2 и 4, примет характер длительный или даже
постоянный, в особенности при невозможности для архиерея
пользоваться содействием органов епархиального управления,
наиболее целесообразной (в смысле утверждения церковного порядка)
мерой представляется разделение епархии на несколько местных
епархий, для чего архиерей:

а) предоставляет преосвященным
своим викариям, пользующимся ныне, согласно Наказу, правами
полусамостоятельных, все права епархиальных архиереев, с
организацией при них управления, применительно к местным условиям
и возможностям;

б) учреждает, по соборному
суждению с прочими архиереями епархии, по возможности во всех
значительных городах своей епархии новые архиерейские кафедры с
правами полусамостоятельных или
самостоятельных;

в) разделенная указанным в п.5
образом епархия образует из себя во главе с архиереем главного
епархиального города церковный округ, который и вступает в
управление местными церковными делами, согласно
канонам".

Так в церковной жизни
взаимодействуют начала, кажущиеся на поверхностный взгляд
несовместимыми: соборность в Русской Церкви привела к
восстановлению Патриаршества; Патриаршество утвердило личное
церковное достоинство отдельного Епископа; наконец, личная власть
Епископа восстанавливает разрушенную внешними силами соборность!
При этом вынужденная раздробленность Поместной Церкви ни в коем
случае не приемлется как норма, но при первой возможности
восстанавливается Патриарший строй, что подтверждается последним
пунктом Постановления:

"10. Все принятые на местах,
согласно настоящим указаниям, мероприятия, впоследствии, в случае
восстановления центральной церковной власти, должны быть
представлены на утверждение последней".

С тремя основополагающими
организационными установлениями: Патриаршеством, чрезвычайным
положением о Местоблюстительстве и Указом о самоуправлении Епархий
- Русская Церковь входила в период смятений и расколов, в
атмосфере непрерывного и все более изощренного гонения со стороны
государства. Духовной же основой церковной позиции, как мы
показали выше, был принцип неучастия в политической борьбе и
готовность к жертвенному подвигу во искупление народного греха
зависти, стяжательства и братоубийства. Предстоявшие суровые
испытания должны были показать, насколько глубоко и прочно
восприняты церковным сознанием эти смелые и мудрые соборные
решения. Лишь будучи правильно реализованными в практике жизни,
эти решения могли без духовных потерь провести Русскую
Православную Церковь через все гонения и
соблазны.

Первым таким испытанием был
обновленческий раскол.

После выступления Патриарха
Тихона 22апр./5 мая 1922 г. в Политехническом музее в качестве
свидетеля по "делу о церковных ценностях" стало несомненным, что
вскоре он сам будет привлечен в качестве обвиняемого. Такое
обвинение было действительно ему предъявлено, и свобода контактов
и перемещения тут же была ограничена, хотя некоторое время он
оставался в своей прежней резиденции в Троицком
подворье.

Ровно через неделю Патриарха
Тихона посетили неожиданные "гости": "инициативная группа" в
составе петроградского протоиерея А.Введенского, священников
А.И.Боярского и Е.Белкова и псаломщика С.Стаднюка, в сопровождении
двух работников ГПУ. "Инициативная группа" предложила Патриарху
Тихону скромную посредническую роль в исполнении его поручений по
передаче Высшего Церковного Управления кому-либо из старейших и
достойных иерархов. "По счастливой случайности" оказалось, что
именно в эти дни возвращался из ссылки митрополит Ярославский
Агафангел, один из Местоблюстителей, избранных Патриархом Тихоном
еще в феврале 1918 г. во исполнение соборного постановления.
Поэтому в тот же день 29 апреля/12 мая Патриарх Тихон пишет сразу
три кратких послания, вероятно, согласовав их текст с
"инициативной группой": митрополиту Агафангелу, Председателю ВЦИК
М.И.Калинину и о.Николаю Любимову с сообщением о передаче
церковного управления митр.Агафангелу. Патриарх Тихон не
подозревал, что его имя было предназначено стать орудием
коварнейшего заговора по захвату церковной
власти...

Через день после визита
"инициативной группы" в газете "Известия" была опубликована
Декларация "прогрессивного духовенства", которую, кроме членов
"группы", подписали епископ Антонин, священники С.Калиновский,
В.Красницкий и еще несколько менее известных священников.
Содержание Декларации было в высшей степени примечательным. В ней,
например, провозглашалось:

"...Церковь фактически осталась
в стороне от этой борьбы за правду и благо человечества. Верхи
священноначалия держали сторону врагов народа. Это выразилось в
том, что при каждом подходящем случае в церкви вспыхивали
контрреволюционные выступления... Пролилась кровь, чтобы не помочь
Христу - голодающему. Отказом помощи голодному церковные люди
пытались создать государственный переворот. Воззвание Патриарха
Тихона стало знаменем, около которого сплотились
контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения. Но
широкие народные массы и большинство рядового духовенства не пошли
на их призыв. Совесть народная осудила виновников пролития крови
(курсив наш - Л.Р.), и смерть умирающих от голода падает тяжким
упреком на тех, кто захотел использовать народное бедствие для
своих политических целей... Руководимая высшими иерархами
гражданская война церкви против государства должна быть
прекращена...".

Как стало ясно из
опубликованных в "Известиях ЦК КПСС" (1990,N4) документов
секретного партийного архива, непосредственным инициатором
обновленческого раскола был Л.Троцкий, придававший этому делу
большое идеологическое значение (см. "Даты и
документы").

2/15 мая группа "прогрессивного
духовенства" имеет беседу с М.И.Калининым, а на следующий день
направляет ему письмо с сообщением о создании ВЦУ (Высшего
Церковного Управления) "ввиду устранения Патриархом Тихоном себя
от власти". Патриарх Тихон о происходящих событиях ничего не
знает... 5/18 мая его вновь посещают Введенский, Белков и
Красницкий, вручившие ему документ следующего
содержания:

"Ввиду устранения Вашего
Святейшества от управления Церковью вплоть до созыва Собора с
передачей власти одному из старейших иерархов, фактически сейчас
церковь осталась без всякого управления. Это чрезвычайно
губительно отражается на течении наличной церковной жизни,
порождая этим чрезмерное смущение умов. Мы, нижеподписавшиеся,
испросили разрешения государственной власти на открытие и
функционирование канцелярии Вашего Святейшества. Настоящим мы
сыновне испрашиваем благословения Вашего Святейшества на это, дабы
не продолжалась пагубная остановка дел по управлению Церковью. По
приезде Вашего заместителя он тотчас вступит в исполнение своих
обязанностей. К работе канцелярии мы привлекаем временно, до
окончательного сформирования Управления под главенством Вашего
заместителя, находящихся на свободе в Москве
святителей".

Поскольку приезд митрополита
Агафангела в Москву "затягивался", инициативная группа предложила
Патриарху Тихону в качестве временно управляющего синодскими
делами находившегося в Москве епископа Леонида (Скобеев). Согласно
комментарию Левитина и Шаврова в их "Истории обновленчества", "имя
ничем не замечательного епископа Леонида придавало всей
живоцерковной затее в глазах Патриарха сравнительно безобидный
характер. Епископ Леонид был единственным человеком, который
придавал совершившемуся перевороту видимость законности". Не
подозревая обмана, Патриарх Тихон накладывает на обращении
инициативной группы следующую резолюцию:

"Поручается поименованным ниже
лицам принять и передать Высокопреосвященному митрополиту
Агафангелу, по приезде в Москву, синодские дела при участии
секретаря Нумерова, а по Московской епархии - Преосвященному
Иннокентию, епископу Клинскому, а до его прибытия Преосвященному
Леониду, епископу Верпенскому, при участии столоначальника
Невского".

Для узурпаторов церковной
власти этого было достаточно. Патриарх Тихон больше не был нужен,
и на следующий день его переводят из Троицкого подворья в Донской
монастырь для содержания "под строжайшей охраной, в полной
изоляции от внешнего мира" (Левитин и Шавров). В тот же день,
сразу после "освобождения помещения", в Троицкое подворье въезжает
новое "Высшее Церковное Управление". В соответствии с общим
"сценарием", митрополит Агафангел задерживается властями в
Ярославле и в Москву приехать не может... Однако, если
"обновленцам" - так их стал называть церковный народ удалось
обмануть Патриарха Тихона, лишенного связи с внешним миром, то
убедить в своей законности епископат и духовенство, находившееся
на свободе, было значительно сложнее.

12/25 мая протоиерей Александр
Введенский посетил своего епархиального архиерея, митрополита
Петроградского Вениамина, предъявив ему удостоверение от имени ВЦУ
за подписью еп.Леонида и секретаря Невского о том, что он
"командируется по делам Церкви в Петроград и другие местности
Российской Республики", "согласно резолюции Патриарха Тихона".
"Где же подпись самого Патриарха Тихона?" - спросил митрополит и
отказался признать законность удостоверения. В течение нескольких
дней выяснив ситуацию и разобравшись, с кем он имеет дело,
митрополит Вениамин принимает самые решительные меры. В своем
послании к петроградской пастве от 15/28 мая он сообщает о
возникновении самочинного и незаконного ВЦУ. Петроградских
священников Введенского и Белкова, без воли своего митрополита
отправившихся в Москву и принявших там на себя высшее управление
Церковью, он подверг отлучению:

"Этим самым по церковным
правилам (Двукратный Собор, правила Василия Великого) они ставят
себя в положение отпавших от общения со Святой Церковью, доколе не
принесут покаяния перед своим епископом. Таковому отлучению
подлежат и все присоединившиеся к ним".

Что же касается возникшего в
Церкви "безвластия", в связи с арестом Патриарха Тихона, то
митрополит Вениамин призвал руководствоваться принципом
самоуправления Епархий:

"По учению Церкви, епархия,
почему-либо лишенная возможности получать распоряжения от своего
Патриарха, управляется своим епископом, пребывающим в духовном
единении с Патриархом. Епархиальный епископ есть глава епархии.
Епархия должна быть послушна своему епархиальному епископу и
пребывать в единении с ним. Кто не с епископом, тот не в Церкви, -
говорит мужеапостольный Игнатий Богоносец. Епископом Петроградским
является митрополит Петроградский. Послушаясь ему, в единении с
ним, и вы будете в Церкви".

Митрополит Вениамин был
арестован на следующий день... При обыске присутствовал Введенский
как представитель ВЦУ. В обязанности управляющего Петроградской
епархией вступил викарный епископ Ямбургский Алексий (Симанский) -
будущий Патриарх. Недолго пробыл он на этой должности, но свою, и
притом немаловажную, лепту внести успел: снял запрещение,
наложенное на обновленцев митрополитом Вениамином и чрезвычайно
затруднявшее их деятельность. Сделал он это, по его собственным
словам, "во имя мира церковного" (много бедствий принес Церкви
этот "мир"!). В своем послании от 23 мая/5 июня 1922 г. епископ
Алексий сообщал петроградской пастве:

"Не решаясь подвергнуть в
дальнейшем мира церковного каким-либо колебаниям, я, призвав
Господа и Его небесную помощь... принимая во внимание все
обстоятельства дела, признаю потерявшим силу постановление
Митрополита Вениамина о незакономерных действиях прот.
А.Введенского и прочих упомянутых в послании Владыки Митрополита
лиц и общение их с церковью
восстановленным...".

Вскоре епископ Алексий
отказался выполнить некоторые требования Красницкого, был
отстранен от управления Петроградской епархией и в августе 1922 г.
отправлен в ссылку. Но его послание сделало свое дело, расчистив
путь обновленцам...

Еще более значительную роль в
укреплении позиций обновленчества сыграл митрополит Сергий
(Страгородский) - также будущий Патриарх. 3/6 июня 1922 г.
появилось воззвание трех иерархов, ставшее известным как
"Декларация" или "Меморандум трех", следующего
содержания:

"Мы, Сергий (Страгородский),
митрополит Владимирский и Шуйский, Евдоким (Мещерский), архиеп.
Нижегородский и Арзамасский, и Серафим (Мещеряков), архиеп.
Костромской и Галичский, рассмотрев платформу Временного
Церковного Управления, заявляем, что целиком разделяем мероприятия
Церковного Управления, считаем его единственной канонически
законной Верховной церковной властью, и все распоряжения,
исходящие от него, считаем вполне законными и обязательными. Мы
призываем последовать нашему примеру всех истинных пастырей и
верующих сынов Церкви, как вверенных нам, так и других
епархий".

Разрушительное значение этого
послания трудно переоценить. В отсутствие многих видных иерархов,
митр. Сергий, бывший ректор Петербургской академии, "член всех
Синодов", маститый архиерей, пользовавшийся репутацией выдающегося
богослова и канониста, - был образцом поведения для многих, в
особенности молодых, архиереев и священников. Сторонник и
почитатель митр.Сергия, митр.Мануил (Лемешевский), не считавший,
однако, возможным обходить молчанием общеизвестные факты,
впоследствии писал в своем "Словаре
епископов":

"Мы не имеем права скрыть от
истории тех печальных потрясающих отпадений от единства Русской
Церкви, которые имели место в массовом масштабе после
опубликования в журнале "Живая Церковь" письма-воззвания трех
известных архиереев. Многие из архиереев и духовенства рассуждали
наивно и правдиво так: "Если же мудрый Сергий признал возможным
подчиниться ВЦУ, то ясно, что и мы должны последовать его
примеру".

* *
*

Содержание

Обновленчество, как церковное течение,
опиралось на два ложных духовных принципа:

1. Определение степени
православного благочестия политической позицией
верующего.

2. Отношение к Высшему
Церковному Управлению как бюрократическому инструменту
централизованной организации церковных дел.

Оценивая первый из этих
принципов, необходимо признать, что в церковном учении не
содержится оснований для однозначного принятия или отвержения той
или иной социально-политической концепции. Это означает, что
церковное единство глубже всех различий во взглядах по поводу
наилучшего устройства человеческого общества. Св.Церковь призывает
нас в начале Литургии: "Всякое ныне житейское отложим
попечение...". За порогом храма должны быть оставлены и наши
политические симпатии и антипатии, как вещи вторичные и
относительные рядом с вечной и незыблемой истиной Евангелия. В
условиях стремительно меняющихся форм человеческого существования,
различия, порой значительные, в политической ориентации между
членами одной и той же Церкви - неизбежны. И тот, кто убежден в
своей правоте, должен с братским терпением сносить инакомыслие
другого. Именно это стремление отделить несомненное от
проблематичного, оградить Церковь от поглощения политическими
страстями и стихиями, было положено в основу важнейшего
постановления Поместного Собора от 3/16 августа 1918 года,
объявившего политику частным делом каждого члена Церкви и
упразднившего общеобязательную церковную политику. Раскрывая
содержание и смысл этого постановления, член Собора епископ
Василий Прилукский в своем послании из Соловков (по поводу
Декларации митр.Сергия от 16/29 июля 1927 г.),
писал:

"Постановление Собора от 2/15
августа 18 г. содержит в себе отказ Всероссийской Православной
Церкви вести впредь церковную политику в нашей стране и, оставив
политику частным занятием членов Церкви, дало каждому члену нашей
Церкви свободу уклоняться от политической деятельности в том
направлении, какое подсказывает ему его православная совесть:
причем никто не имеет права принуждать церковными мерами (прямо
или косвенно) другого члена Церкви примыкать к чьей-либо
политике...

Ни Всероссийский Патриарх, ни
его заместители и Местоблюстители, и вообще никто во Всероссийской
Православной Церкви не имеет канонического права назвать свою или
чужую политику церковной, т.е. политикой Всероссийской Церкви как
религиозного учреждения, а должны называть свою политику только
своей личной или групповой политикой.

...Никто во Всероссийской
Православной Церкви не может принуждать (прямо или косвенно)
церковными мерами другого члена Церкви примыкать к чьей-либо
политике, хотя бы и патриаршей".

В соответствии с этим принципом
Поместный Собор признал, в частности, недействительными
постановления духовных судов, в свое время лишивших сана архиеп.
Арсения (Мацеевича) и свящ. Григория (Петрова) по обвинениям в
преступлениях, по существу, политических.

Евангельская заповедь
братолюбия, обращенная ко всем христианам, и решения Поместного
Собора, освободившие Церковь от многовековой прикованности к
политике государства, были грубо нарушены обновленцами. Нет
возможности беспристрастно рассматривать их политическую платформу
или программу церковных преобразований - все это обесценивается,
теряет значение перед основополагающим фактом: те, которые
призывали гражданскую власть обрушить карающий меч на своих
собратьев по Церкви, возлагая на церковную иерархию вину за
"пролитие народной крови", не могут быть названы иначе, как
"сборищем иуд". Это во всяком случае относится к лидерам
обновленчества. Вот психологический портрет одного из главных
руководителей обновленческого движения, главы организации "Живая
Церковь", дававшего показания во время судебного процесса против
митрополита Вениамина и других петроградских церковных деятелей
(описание принадлежит одному из современников, присутствовавшему
на процессе):

"Высокий, худой, лысый, с
бледным лицом, с тонкими губами, еще не старый человек (лет
40-45), в священнической рясе, - решительными шагами, с вызывающим
видом подошел к своему месту и начал свое "показание". И с каждым
словом, с каждым звуком этого мерного, спокойного,
резко-металлического голоса над головами подсудимых все более
сгущалась смертная тьма. Роль свидетеля была ясна. Это был
очевидный "судебный убийца", имевший своей задачей заполнить
злостными инсинуациями и заведомо ложными обобщениями ту пустоту,
которая повисла в деле на месте доказательств. И надо сказать, что
эту свою роль свидетель выполнил чрезвычайно старательно. Слова,
исходившие из его змеевидных уст, были настоящей петлей, которую
этот человек в рясе и с наперсным крестом поочередно набрасывал на
шею каждого из главных подсудимых. Ложь, сплетня,
безответственные, но ядовитые характеристики, обвинения в
контрреволюционных замыслах - все это было пущено в ход столпом
"Живой Церкви".

Фигуры членов трибунала и самих
обвинителей померкли на время перед Красницким. Так далеко даже их
превосходил он в своем стремлении погубить подсудимых. Какое-то
перевоплощение Иуды... Как-то жутко и душно становилось в зале...
Все - до трибунала и обвинителей включительно - опустили головы...
Всем было не по себе.

Наконец, эта своего рода пытка
кончилась. Красницкий сказал все, что считал нужным. Ни трибунал,
ни обвинители - редкий случай - не поставил ему ни одного вопроса.
Всем хотелось поскорее избавиться от присутствия этой кошмарной
фигуры - свободнее вздохнуть" (А.А.Валентинов, "Черная книга",
Париж, 1925, стр.223).

Конечно, как и во всяком
движении, не все участники обновленчества несут равную
ответственность за общий дух этого движения, но, несомненно,
каждый присоединившийся к нему не мог не понимать, что становится
в какой-то мере причастным к тому гонению, которое развернула
государственная власть против "тихоновской церкви", вплоть до
гибели многих тысяч ее пастырей и сынов. В дальнейшем
преследования настигли и самих обновленцев - но это было позже.
Первоначально же обновленческий раскол возник в самой
непосредственной связи с "делом о церковных ценностях" и уход в
раскол представлялся надежным шансом на выживание, более того - на
процветание и успех. В те же годы, когда "тихоновское" духовенство
предстояло перед судом трибуналов, скиталось по лагерям и ссылкам,
- в это же время обновленцы беспрепятственно проводят
Всероссийские "Поместные Соборы", более того - энергично готовятся
к участию в Соборе "Вселенском" (в Соборе Восточных Церквей), на
котором рассчитывают стать ведущей силой! Те лидеры в советском
партийном руководстве, которые еще не оставили надежд на
"перерастание" русской революции в революцию всемирную, возлагали
на обновленцев, с их безоговорочной поддержкой революционных
идеалов и методов, немаловажную пропагандистскую роль. Но для
получения этой "почетной" роли одного идеологического согласия
было недостаточно - обязательным условием было соучастие в
преступлении: в клевете и поношении в адрес несправедливо
обвиненных собратьев по Церкви. На примере обновленчества особенно
отчетливо выявилась религиозная суть происходивших событий:
приобщение к духу Революции означало обязательное приобщение и к
духу братоубийства. Именно эта круговая порука совместно пролитой
невинной крови впоследствии сделала лидеров Революции бессильными
и беспомощными перед натиском циничных, наглых и безыдейных
вождей, пришедших им на смену. Всякая причастность к духу
обновленчества в какой-то мере включала в эту круговую поруку и
церковных деятелей...

Нравственная ложь
обновленчества, порожденная нарушением ими принципа аполитичности
Церкви, была в то время очевидна многим. Значительно труднее
оказалось осознать ложность второго принципа, на котором было
построено дело раскола - взгляд на Высшее Церковное Управление как
на чисто бюрократический, безблагодатный по своей природе
институт, лишь формально огражденный каноническими правилами.
Вследствие такого понимания у тех, кто поверил в "каноничность",
"законность" обновленческого ВЦУ, возникало убеждение в
необходимости подчиниться ему даже и при условии насилия над своей
духовной совестью. Казалось, что такое, даже идущее против
совести, подчинение формально-законной церковной власти есть
обязательное условие сохранения единства
Церкви.

Только при
формально-бюрократическом понимании природы церковной власти могла
возникнуть чудовищная иллюзия "каноничности" обновленческого ВЦУ.
Надо признать, что основными творцами этой иллюзии были митрополит
Сергий с двумя другими соавторами "Меморандума трех" - сами
обновленцы поначалу были склонны признавать "революционный"
характер своего захвата власти, ломающий "устаревшие" канонические
нормы. После же того, как ВЦУ было авторитетно объявлено
канонически законной властью, многие архиереи подчинились этому
ВЦУ лишь потому, что не видели альтернативы: другого
административного центра не было, а жизнь без центральной
администрации казалась немыслимой и
невозможной.

Между тем после ареста
Патриарха Тихона как раз и вступал в силу Указ от 7/20 ноября 1920
г. о самостоятельном управлении епархий или добровольных
епархиальных объединений. Этот Указ должен был стать надежной
основой для противостояния узурпаторам церковной власти, каковыми,
в частности, и были обновленцы. Именно к этому призвали Церковь
такие авторитетные иерархи, как митрополит Петроградский Вениамин
(цитированное выше послание накануне ареста) и затем митрополит
Ярославский Агафангел.

Убедившись, что гражданская
власть целенаправленно препятствует его приезду в Москву и
вступлению в управление Церковью, митрополит Агафангел, обладавший
в этот момент всей полнотой Первосвятительских прав (т.е. такими
же, как Патриарх), он 5/18 июня 1922 г. обратился с таким призывом
к Епископам Русской Церкви:

"Возлюбленные о Господе
Преосвященные Архипастыри! Лишенные на время высшего руководства,
вы управляйте теперь своими епархиями самостоятельно, сообразуясь
с Писанием, церковными канонами и обычным церковным правом, по
совести и архиерейской присяге, впредь до восстановления Высшей
Церковной Власти. Окончательно вершите дела, по которым прежде
испрашивали разрешения Св.Синода, а в сомнительных случаях
обращайтесь к нашему смирению".

Итак, образ действий Епископов
в условиях отсутствия центральной власти, был четко определен, и
многие православные Архиереи, не признавшие обновленческого ВЦУ и
при этом оставшиеся на свободе, встали на путь самостоятельного
управления. Обновленцы, желая подчеркнуть нетрадиционность этого
явления, "невероятность претензий" Епископов, назвали их
"автокефалистами": "автокефальной" в Православии называли
Поместную Церковь, имеющую самостоятельное возглавление. По
существу, самоуправляемые Епархии и были временными
"автокефалиями", самоуправляющимися церковными единицами (Местными
Церквами - по определению Собора), подчиненными лишь своему
правящему Архиерею. Вопрос о возношении за литургией имени
заключенного Патриарха Тихона решался в различных епархиях
по-разному. Передавая власть митрополиту Агафангелу, Патриарх
Тихон ничего не говорит о возношении имени, хотя, по смыслу
соборных постановлений, это возношение вместе со всей полнотой
власти должно было перейти к Местоблюстителю Агафангелу (как мы
указывали, своего рода "Сопатриарху", в силу чрезвычайных
обстоятельств своего избрания). Митр.Агафангел, призывая Епископов
к самоуправлению, также ничего не говорит о возношении имени
снявшего свои полномочия Патриарха Тихона, очевидно полагая, что
вполне достаточно возношения имени Епархиального Архиерея. Однако
многие продолжали возносить имя Патриарха Тихона, сохраняя его как
символ церковного единства и, возможно, в надежде на возвращение
Патриарха Тихона к церковному управлению. Во всяком случае вопрос
о литургическом поминании имени Первосвятителя, лишенного
возможности фактически управлять Церковью, был в то время
совершенно неясен. Между тем важность и острота этого вопроса
обнаружилась уже через несколько лет. Пока сформулируем лишь суть
вопроса: правомерно ли разделение символического, или
духовно-мистического аспекта церковной власти, выраженного в
литургическом возношении имени, от аспекта фактического управления
церковными делами?

Переход Епархий на
самоуправление принимал все более широкий размах. Нередко
случалось, что иерархи, поначалу принявшие обновленчество, поняв,
с кем имеют дело, отказывались подчиняться ВЦУ и переходили на
самоуправление. Обновленцы, а с ними и их покровители из
партийно-государственной верхушки были настолько напуганы
движением православных "автокефалистов", что ВЦУ было вынуждено
уже в начале декабря 1922 г. обсудить специальную докладную
записку В.Красницкого "Об автокефалиях и борьбе с ними" и
разослать ее в качестве циркулярной инструкции всем обновленческим
епископам. В этом циркуляре движение "автокефалистов"
расценивалось как "тихоновщина", как прямое выполнение
"контрреволюционных" указаний Патриарха Тихона и митр. Агафангела,
а также антисоветского эмигрантского духовенства. Это был
откровенный политический донос: уже сам по себе переход на
самоуправление мог служить достаточным основанием для обвинения в
контрреволюции, со всеми вытекающими последствиями. Обновленцы
были верны своим исходным "принципам"...

Очевидно, что в условиях
систематического гонения многочис-ленные, трудноуловимые,
способные к дроблению, автономные цер-ковные единицы,
возглавляемые Епископами, которые боролись про-тив массовых
арестов - массовыми, и притом тайными, хиротониями - были
наилучшей, если не единственно возможной формой церковной
организации. Вот один из примеров практического устройства такой
самоуправляемой Епархии, которое описывает в послании к своей
пастве от 10/23 ноября 1922 г. епископ Златоустовский Николай
(Ипатов):

"Жизнь епархии я представляю в
таком виде - самоуправляющиеся церковные приходы во главе с
приходскими советами объединяются в общеепархиальном Союзе
Приходов, возглавляемом союзным правлением (или советом) под
руководством епископа. При епископе может быть самостоятельный
церковно-административный орган управления. Для Златоуста это не
новость. Здесь с 1917 года так именно устроилась и идет церковная
жизнь. Вот и вся схема церковной жизни. Епископ, клир
(духовенство) и миряне, автономная (самостоятельная) церковная
организация. Епископ и епархия, единомысленные во взглядах, сумеют
войти друг с другом в общение... Если же не все Златоустовские
приходы будут согласны со мною, то я могу остаться только с теми
приходами, которые пожелают иметь меня моим
епископом".

"Религиозные церковные вопросы,
- продолжает он в письме от 16/29 ноября, - дело совести каждого
человека. Я по своей совести высказал отношение к ВЦУ... Если кто
в Златоусте окажется согласным со мною - пусть прямо мне и скажет
об этом. Тогда мы, единомышленные, обсудим и все дальнейшие
вопросы касательно нашей церковной жизни. Это самый простой и
естественный путь без всякого шума, без лишних разговоров... Но
зато это и самый верный и прочный путь, ибо воистину является
делом совести каждого отдельного христианина, свободным и личным
его волеизъявлением".

Если бы все Архиереи Русской
Церкви были духовно подготовлены к такой степени ответственности и
самостоятельности, то успехи обновленчества были бы ничтожны, т.к.
рядовое духовенство и особенно миряне относились к обновленчеству
недоверчиво или враждебно. При такой единодушной
экклезиологической позиции Епископов государственная программа
развращения Церкви с помощью подобранных "лидеров" оказалась бы
совершенно безуспешной. Единственной причиной успеха
обновленчества в первые месяцы после ареста Патриарха было
массовое его признание именно со стороны Епископов. Неспособность
большинства русских архиереев понять и реализовать Соборный и
Патриарший замысел, их растерянность перед кучкой церковных
бюрократов, поддержанных государственной властью - коренилась в
системе подготовки епископов, отразившей в себе многие пороки
синодальной эпохи. Решимость изменить эту систему в Церкви
назрела, но необходимо было еще достаточное время и благоприятные
условия - ни того, ни другого у Русской Церкви не оказалось.
Приведем критические высказывания на эту тему о.Георгия
Шавельского, бывшего главного протопресвитера армии и флота, члена
Поместного Собора:

"Епископского звания достигали
не выделившиеся своими дарованиями, проявившие способность к
церковному управлению и творчеству священники и верующие, но лишь
одна категория служителей Церкви - "ученые" монахи... Надо было
студенту Духовной Академии или кандидату богословия принять
монашество, сделаться "ученым" монахом, и этим актом архиерейство
ему обеспечивалось. Только исключительные неудачники или абсолютно
ни на что непригодные экземпляры - и то не всегда! - могли в своем
расчете потерпеть фиаско... Своим печальным расцветом такое
направление обязано знаменитому во многих и положительных и
отрицательных отношениях Антонию
(Храповицкому)...

Упоенный так легко давшейся ему
важностью своей особы, оторванный от жизни, свысока смотрящий и на
своих товарищей, и на прочих обыкновенных людей, "ученый" монах
несся вверх по иерархической лестнице со стремительностью, не
дававшей ему возможности опомниться и чему-либо
научиться...

Сыпавшиеся на владык ордена и
отличия, а также практиковавшаяся только в Русской Церкви, строго
осужденная церковными канонами, система беспрерывного
перебрасывания владык с беднейших кафедр на более богатые - в
награду, и наоборот - в наказание, расплодили в святительстве
неведомые в других православных церквах карьеризм и
искательство... Современники удивятся тому, как при всем хаосе в
управлении могла так долго держаться Церковь, как могла наша Русь
оставаться и великой, и святой... Ужели из 150-миллионного
верующего, талантливого русского народа нельзя было выбрать сто
человек, которые, воссев на епископские кафедры, засияли бы самыми
светлыми лучами и христианской жизни, и архипастырской
мудрости?... Самая первая церковная реформа должна коснуться
нашего епископата" (о.Георгий Шавельский, "Воспоминания",
стр.260-275).

Подвиг исповедничества,
понесенный в конечном счете большинством русских архиереев,
показал, что под всеми этими наслоениями сохранялась здоровая
духовная сердцевина. Но для Епископа в ту эпоху недостаточно было
одной этой духовной стойкости: от него требовались также и
мудрость, энергия, инициатива, самостоятельность. Русская Церковь
жестоко поплатилась за то, что все эти качества не были в
архиереях своевременно воспитаны. Действительно, зачем были нужны
Победоносцеву и всей чиновничьей верхушке инициативные Архиереи?
Нужны были зависимые и послушные, таких и
воспитывали.

Если бы все или хотя бы
большинство русских Архиереев кроме академической учености (вообще
говоря, не лишней), и вместо лжесмиренного послушания любой
администрации проявили в это время ясное и глубокое
экклезиологическое сознание, то фальшивый бюрократический центр -
обновленческое ВЦУ, не смог бы в течение одного года вовлечь в
свое подчинение более 60 православных епископов. На этом фоне
массового отпадения становится особенно значительным духовный
подвиг тех Архиереев, которые устояли перед первым натиском
обновленчества...

* *
*

Содержание

Под мощным давлением
западного сообщества, разбуженного от эгоистического равнодушия
или от наивного ослепления "освободи-тельными" лозунгами
большевистской революции, Советское госу-дарство вынуждено было,
по крайней мере на время, отложить свою программу разрушения
Церкви. Решающую роль в этом пробуждении сыграли Предстоятели
инославных христианских Церквей - Католичес-кой и Англиканской;
верим, что Русская Церковь никогда не забудет этого искреннего
проявления деятельной любви. Когда летом 1923 года Патриарх Тихон,
фактически уже обреченный на смертный приговор, был внезапно
освобожден из-под стражи, верующими это было справед-ливо
воспринято как чудо. Единственным требованием со стороны властей
было публичное "покаяние" Патриарха в своей прежней
"анти-советской" деятельности и призыв верующих к лояльному
гражданс-кому сотрудничеству с Советским государством. До сих пор
продол-жаются в церковной среде споры о правильности или
ошибочности этого решения Патриарха Тихона. Одни усматривают в
этом шаге недопустимый компромисс христианской совести с
антихристианскими силами; компромисс, послуживший, по их мнению,
моральным оправда-нием для дальнейшего развращения церковного
сознания и постепен-ному сползанию к прямому соучастию в
преступных делах "нечестивой власти". Другие, напротив, видят в
этом поступке Патриарха шаг к освобождению Церкви от вовлеченности
в политические стихии мира. Автор данной книги (Л.Р.) с полной
ответственностью, основанной на многолетнем изучении этого вопроса
и на опыте собственного участия в церковной жизни, поддерживает
вторую точку зрения. Конечно, аполитичность Церкви как абстрактная
категория неосуществима: аполитичность, заявленная публично - есть
также политическая позиция. Здесь же Патриарх Тихон заявил о
признании законности новой власти и призвал верующих подчиниться
ей и молиться за успех в ее государственном служении - это больше,
чем аполитичность. Почему же мы говорим, что это был шаг к
освобождению Церкви от политичес-ких страстей? Да потому, что
Патриарх Тихон призывал быть лояль-ными к Советской власти именно
тех верующих, которые эту власть не любили и которые никаких
революционных идеалов не разделяли! Он призвал смириться перед
фактом реальности новой власти, которая не могла бы утвердиться
без согласия или "попущения" воли Божией. Если столь нечестивая
власть послана нам за наши грехи, то тем более мы должны смиренно
переносить ее как Божью кару. Это было глубоко православное,
исторически традиционное отношение к проблеме влас-ти. Чтобы
признать Советскую власть "не за страх, а за совесть", верующему
необходимо было преодолеть, победить в себе мирские, политические
симпатии и антипатии. Это очень трудное духовное дело - жить в
мире и быть членом Церкви, когда мир не идет путями Христа.
Верующий берет на себя тяжкий крест: сердце свое он полагает в
Церкви, но по необходимости подчиняется законам и требованиям мира
- однако лишь до тех пор, пока мир не потребует от него отречения
от Христа и Церкви.

Велик соблазн избежать этого
мучительного противоречия и слить свои христианские упования с
какой-нибудь политической мирской программой или учением. Так
поступили обновленцы, объявив коммунизм осуществлением
христианских идеалов и призывая верующих полюбить революцию,
отождествиться с ней, одновременно не порывая с христианством.
Точно так же поступили зарубежные монархисты, решившие, что
Православие неотделимо от политического строя дореволюционной
русской Монархии и, что самое главное, от практической борьбы за
осуществление этого идеала. Точно так же поступали и христиане
либерально-демократического настроя, полагавшие, что только такой
настрой совместим с подлинной верой в Христа.

Конечно, подобные вопросы
глубоко затрагивают разум и совесть верующего человека. Волновали
эти вопросы и Патриарха Тихона - его искренние и мучительные
поиски истины нашли отражение во многих его посланиях и
высказываниях, далеко не однозначных, а порой и противоречивых.
Могло ли быть иначе у того, кто не ставил своей целью навязывание
всему миру уже готовых решений, но искренне стремился понять
духовный смысл происходивших многосложных событий? Такая
внутренняя свобода возможна лишь в том случае, когда человек имеет
в душе нечто прочное и незыблемое, составляющее основание
подлинной церковности. Свидетельством об этом прочном и незыблемом
основании и был поступок Патриарха Тихона: он показал, что можно
оставаться не только членом, но главой и пастырем той же самой
Церкви, коренным образом изменив свою политическую и социальную
позицию.

Свидетельством истины является
и то, что Патриарх Тихон никого не предал, ничем не нарушил духа
любви церковной, сохранил верность соборным постановлениям, никому
в Церкви не навязывая, методами прямого или косвенного
принуждения, свою собственную политическую
позицию.

Так, он осудил заграничный
Карловацкий церковный Собор "за попытку восстановить в России
монархию из дома Романовых". Однако никакими силами советская
власть не могла добиться от него запрещения карловацких Епископов
в священнослужении, ибо такое запрещение было бы нарушением
Соборного постановления, отменившего церковные наказания по
политическим мотивам. Внутренняя архиерейская оппозиция "справа",
так называемая "даниловская" (название - от Даниловского
монастыря), также не вызывала со стороны Патриарха никаких актов
запрещения. Между тем глава этой оппозиции, архиепископ Феодор
(Поздеевский), авторитетный иерарх, бывший ректор Московской
Духовной Академии, не только открыто не одобрял слишком, по его
мнению, компромиссную ориентацию Патриарха, но фактически отказал
ему в дисциплинарном подчинении, не приняв назначения на
Петроградскую епархию. Более того, архиепископ Феодор объединял
вокруг себя группу иерархов, оказывавшую заметное влияние на
Церковь в направлении большей непримиримости к советской идеологии
и к попыткам обновленцев под видом "объединения" заразить своим
духом всю Русскую Церковь.

Значительно более важным, чем
вопрос о том, чья позиция была правильней, нам представляется тот
замечательный факт, что при всех этих серьезнейших разномыслиях,
взаимная церковная любовь ничем не была нарушена. Несмотря на свое
несогласие и неподчинение, епископы, объединившиеся вокруг
Данилова монастыря, не прерывали молитвенно-канонического общения
с Патриархом, а он, в свою очередь, признал их право
руководствоваться своей совестью в вопросах отношения к властям
предержащим... То, что церковная любовь не всегда совпадает с
единомыслием, показал следующий характерный эпизод. Ближайшими
советниками и единомышленниками Патриарха в этот период оказались
архиеп.Иларион (Троицкий) и архиеп.Серафим (Александров). Иларион
вел непосредственные переговоры в ГПУ с Тучковым, занимался
восстановлением церковной организации, высту-пал на множестве
церковных собраний, был составителем ряда пат-риарших посланий.
Тем не менее арх.Иларион и арх.Серафим, в своем стремлении
восстановить внешнее единство Русской Церкви, не остано-вились
перед тем, чтобы принять выдвинутое обновленцами условие
объединения: добровольный отказ Святейшего Тихона от
патриар-шества. В то же время арх. Феодор, столь критически
настроенный к позиции Патриарха, весь свой авторитет направил на
то, чтобы убедить русский епископат сохранить Патриарха Тихона и
не идти на бесприн-ципные соглашения с раскольниками. Другой
выдающийся иерарх, митрополит Кирилл (Смирнов), на короткое время
вернувшийся из ссылки, убедил самого Патриарха прекратить попытку
примирения с живоцерковниками. Митр.Кирилл указал Патриарху, что
он превышает полномочия, предоставленные ему Поместным Собором,
когда предла-гает ввести в Высший Церковный Совет Красницкого -
лицо, не избран-ное непосредственно Собором. Патриарх Тихон
признал свою ошибку в попытках сближения с Красницким и тут же эту
ошибку исправил.

Когда верующий человек
определяет свое отношение к тому или иному церковному деятелю, он
не может выдвигать на первый план только лишь большую или меньшую
степень безошибочности его поступков в сложной и неясной ситуации.
Безграничная любовь церковного народа и духовенства к Святейшему
Тихону, ставшему живым олицетворение русской церковности, ни в
какой степени не умалялась от мысли, что Святейший мог совершать
ошибки. Более того, сам характер этих ошибок, а также то, как
Святейший умел их исправлять - дали возможность с еще большей
ясностью узреть тот образ истинной соборности, выразителем которой
был Патриарх Тихон. Всем своим сердцем воспринимал каждый член
Церкви, от мирянина до иерарха, глубокую и бескорыстную любовь
церковную, исходившую от всех поступков, от всего существа
Патриарха.

Незабываемое впечатление
произвел на современников тот дух кротости и отеческого
всепрощения, который проявил Святейший Тихон, принимая в общение
кающихся обновленцев. С особой торжественностью был обставлен
ритуал покаяния митрополита Сергия (Страгородского). Вот как
описывает это событие митр.Мануил
(Лемешевский):

"На первый взгляд для знатоков
истории обновленческого раскола стало бы непонятным, почему
Патриарх Тихон, олицетворение любви безграничной и милости
бесконечной, применил такие строгости к этому старцу, когда других
отпадавших в обновленчество архиереев принимал в своей келье и
келейно прощал содеянный грех. Конечно, он поступил правильно.
Ведь недаром говорится, что "большому кораблю большое и плавание".
А он (митр.Сергий - Л.Р.) был кормчим большого корабля, он был
"ума палата", он был иерарх выдающийся, а не
посредственный...

Своими качествами, достижениями
и вкладами он достиг в среде своих собратьев по архипастырству
явного преимущества. Даже скромный Святейший Тихон признавал, что
владыка Сергий давил окружающих своим интеллектом, давил своими
глубокими знаниями во всех областях и многообразных дисциплинах
богословия и языкознания.

Поэтому Святеший Тихон и
обставил чин покаяния и приема митрополита Сергия в
соответствующей величественной обстановке, давившей на его
неложное смирение и сокрушение сердечное.

И вот, этот отец всех чаяний
русской современной богословской мысли, этот неутомимый
исследователь во всех областях богословских наук (оставим эти
оценки на совести митр.Мануила - Л.Р.), стоит на амвоне, лишенный
моментом покаяния и архиерейской мантии, и клобука, и панагии, и
креста... Кланяется низко Святейшему Тихону, восседавшему на
кафедре, в сознании своего полного уничижения и признанной им вины
приносит он дрожащим от волнения, на этот раз негромким голосом
свое покаяние. Он припадает до пола и в сопровождении патриарших
иподиаконов и архидиаконов тихо сходит с солеи и приближается к
вершителю его судьбы, к кроткому и всепрощающему Святейшему
Тихону. Снова земной поклон. Постепенно вручаются ему из рук
Святейшего панагия с крестом, белый клобук, мантия и посох.
Патриарх Тихон в немногих словах тепло, со слезами, приветствует
своего собрата во Христе взаимным лобзанием, и, прерванное чином
покаяния, чтение часов возобновляется.

Все тяжелые переживания стыда и
муки раскаяния остаются отныне позади. Митрополит Сергий
соучаствует в сослужении с Патриархом Тихоном за Божественной
всепримиряющей литургией...".

Возвращение Патриарха Тихона к
церковному управлению стало для обновленчества тяжелым ударом, от
которого оно никогда уже не смогло оправиться. Верующий русский
народ массами покидал этих лжепастырей, запятнавших себя иудиным
грехом, и объединялся вокруг верного исповедника Христовой правды
- Святейшего Патриарха Тихона.

Обновленчество, однако,
представляло собой мощную организацию, продолжавшую пользоваться
поддержкой властей. Поддержка эта выражалась прежде всего в так
называемой "легализации", которую обновленцы получили с самого
начала своего существования. Смысл, который вкладывался в термин
"легализация", весьма специфичен и труден для понимания в силу
исключительного "своеобразия" советской системы законодательства.
Игра с этим термином вводила в заблуждение не только западных
исследователей с их развитым правовым сознанием, но и многих
церковных деятелей в России, порождая в них ложные надежды и
отвлекая от подлинной борьбы за сохранение
Церкви.

Курс на уничтожение Церкви, как
и вообще всякой религии, неуклонно проводился с ноября 1917 г.
вплоть до Великой Отечественной Войны, за исключением короткой
"передышки" 1924-27 гг. При этом коварство властей заключалось в
том, чтобы уничтожаемая Церковь не только не взывала к
сопротивлению со стороны верующей народной массы, но в процессе
своего уничтожения помогала перевоспитать эту массу в духе
преданности идеалам коммунизма или хотя бы лояльности к советской
власти. Другой, не менее важной задачей, которую недооценивают
многие исследователи этого вопроса, была борьба за международный
престиж советской власти, необходимый для ее выживания и экспансии
ее идеологии. Жестокий урок в этом отношении, полученный в связи с
позорным "делом о церковных ценностях", заставлял в дальнейшем
действовать с большей осмотрительностью и постепенностью. Этим
задачам и служило советское законодательство о Церкви, которое
складывалось в течение 20-х годов.

Принцип "регистрации",
введенный Декретом ВЦИК от 12 июня 1922 г., ставил вне закона все
религиозные организации, не получившие разрешения на свое
существование от местных или центральных орга-нов власти. В этом
Декрете указывалось, что в регистрации должно быть отказано, "если
утверждаемое Общество или Союз по своим целям или методам
деятельности противоречит Конституции РСФСР и ее за-конам". Это
открывало возможность для полного произвола властей в отношении
регистрации, поскольку обвинение в антисоветском харак-тере целей
и методов могло быть, как показала практика тех лет, автоматически
применено к любой религиозной организации. Таким образом, сама
принадлежность к Церкви, к одной из ее общин, стано-вилась
преступлением, а "регистрация", снимавшая это априорное обвинение,
выдавалась при выполнении общиной произвольных, по-рой
невыполнимых требований власти.

Церковь, как единое целое,
имела право на существование только в качестве объединения
зарегистрированных обществ, избирающих на своих губернских или
всероссийских съездах центральные исполнительные органы.
Разрешение на съезд, согласно Декрету, давало только НКВД. В
отдельных случаях, когда созыв съезда считался нежелательным,
органу церковного управления, заслужившему "доверие" НКВД (ни о
каких правовых нормах здесь говорить не приходилось), просто
выдавалась справка о "неусмотрении препятствий к деятельности".
Именно такая справка о "неусмотрении препятствий" была выдана,
например, Синоду митрополита Сергия в 1927 г. - это и
подразумевалось под громким именем
"легализации".

"Легализация" носила, таким
образом, негативный характер: сама по себе принадлежность к Церкви
и к церковной организации переставала считаться уголовным
преступлением, и обвинения предъявлялись уже конкретным членам
церковной организации. Практика применения этого законодательства
была апробирована и продемонстрирована на примере обновленчества.
Против той части духовенства и верующих, которые признали
обновленческое ВЦУ и его политическую программу, репрессии были
временно приостановлены. В то же время отказ от признания ВЦУ
расценивался как солидарность с Патриархом Тихоном, привлеченным к
уголовной ответственности по обвинению в контрреволюционной
деятельности - т.е. непризнание обновленчества давало основание
для отказа в регистрации церковных общин, отнятия у них храмов и
судебного преследования духовенства.

Эффективное средство для
разрушения церковной организации предоставил Декрет ВЦИК от 10
июля 1922 г. (через два месяца после ареста Патр.Тихона и
легализации обновленческого ВЦУ!) об административной высылке.
Декрет, безусловно, представлял звено единого плана и позволял,
согласно прилагавшейся к нему Инструкции НКВД, высылать
административным, несудебным порядком на срок до 3-х лет тех лиц,
"пребывание коих в данной местности... представляется по их
деятельности, прошлому, связи с преступной средой с точки зрения
охраны революционного порядка опасным".

Таким образом, стратегия
заключалась в расчленении Церкви и "ликвидации" ее по частям
(вспомним 5-й Отдел НКЮ, который так и назывался
"ликвидационным"). "Легализованная" часть Церкви, в надежде на
продление своего существования, занималась перевоспитанием
верующей массы в требуемом духе, а сама дифференциация Церкви на
преследуемую и "покровительствуемую" части создавала иллюзию
"свободы совести" и "невмешательства" государства в "чисто
религиозные вопросы". Тем самым подрывалась нравственная основа
всякой борьбы и протеста как внутри страны, так и за рубежом.
Наличие "привилегированной" части церковной организации создавало
также соблазн для преследуемой части, порождая тенденцию к
сделкам, компромиссам, идеологическим уступкам, что и было
необходимо для "ликвидаторов". В конечном счете вспоминали, что
"модернизированная" и "перекрасившаяся" Церковь еще более опасна,
чем прежняя, и подвергали ее той же участи.

Такой во всяком случае была
программа, как это вытекает из всей совокупности фактов. В
действительности эта программа сталкивалась и с внутренними
противоречиями в партийно-государственном руководстве и с
серьезными препятствиями, внешними и внутренними. Наиболее
неожиданным и мощным ударом по всей стратегии "ликвидации" стало
движение "автокефалистов" против обновленчества. Затем проявила
себя сила общехристианской солидарности и возмущенного морального
чувства человечества, вынудившая, вопреки всем планам, выпустить
на свободу Патриарха Тихона и тем подорвать влияние
обновленчества. Фактической неудачей обернулась также попытка
использовать самого Патриарха Тихона для идеологического
перевоспитания верующего народа: никто не поверил, что Патриарх
призывает к чему-то большему, чем лояльность, т.е. терпеливое
исполнение требований и перенесение злоупотреблений советской
власти, и аполитичность, т.е. равнодушие к политическим целям и
идеалам, включая коммунистические. Что же касается системы
"регистрации", то она тоже потерпела в то время неудачу, т.к.
народ попросту игнорировал эту систему, продолжая посещать
"незарегистрированные" храмы и возносить за богослужением имена
своих законных, но тоже "незарегистрированных" епископов:
обновленческих же священников народ в храмы не допускал. Столь же
малое впечатление произвели угрожающие указы, изданные вскоре
после освобождения Патриарха Тихона, о том, что обвинение с него
не снято, что изменена лишь "мера пресечения" его преступной
деятельности, что освобожден он в порядке "частной амнистии" - так
что упоминание его имени за богослужением будет рассматриваться
как контрреволюционная демонстрация и может служить основанием для
расторжения договора с общиной об аренде храма (т.е. для закрытия
храма или передачи его обновленцам). Массовые аресты епископов
также не привели к разрушению Церкви, т.к. на аресты Церковь
ответила массовыми хиротониями, многие из которых были совершены
тайно. При этом неустойчивая часть епископата, отпавшая в
обновленчество, заменялась теми, кто проявили себя исповедниками и
хранителями Церкви в самый трудный период 1922-23
гг.

Неудивительно, что власти так
настойчиво добивались от Патриарха Тихона, а затем от его
преемников права контролировать состав епископата: пока это
требование, бывшее важнейшим, хотя и негласным, условием
"легализации" церковного управления, не было выполнено, Церковь,
возглавляемая пастырями-исповедниками и опиравшаяся на поддержку
верующей массы, была непоколебима. Ликвидация Церкви пошла
беспрепятственно только после того, как церковное управление
начало дополнять судебно-административные репрессии над иерархами
- репрессиями церковно-каноническими, увольняя с кафедр сосланных
исповедников и ставя на их место лиц, удовлетворяющих требованиям
властей. Пока Церковь сохраняла внутреннюю чистоту и верность
своим каноническим основам, Она успешно противостояла натиску всех
врагов.

Между тем этот натиск
становился все более изощренным. Для под-крепления своего
"канонического" фундамента, опиравшегося всего лишь на справку
Патриарха Тихона о передаче канцелярии и на реше-ния незаконного
"Поместного Собора" 1923 года (состоявшегося за ме-сяц до
освобождения Патриарха!), "низложившего" Патриарха Тихона, -
обновленцы обратились за помощью к Восточным
Патриархам.

Угрожаемое положение
Вселенского Константинопольского Престола, подвергнутого
жесточайшим репрессиям со стороны прави-тельства Кемаля Ататюрка,
подталкивало Константинопольских Патриархов и тесно с ними
связанных глав других Восточных Церквей на исторически давно
проторенный путь - добиваться политической поддержки от русского
правительства. Обновленцы обещали такую под-держку "выхлопотать" и
всячески приподнимали авторитет Восточных Патриархов. За это от
них требовалось признать обновленческий Синод единственным
законным возглавлением Русской Церкви, Патриарха Тихона -
виновником церковной разрухи, а сам институт патриаршества, как
родившийся в ненормальных условиях революционного времени, -
неуместным и вредным для Русской Церкви. Хотя и не без колебаний,
некоторые из Восточных Патриархов, не сумев достаточно разобраться
в ситуации, на это пошли. Решающим "аргументом" был для них факт
"ле-гализации" обновленческого ВЦУ советским правительством. Лишь
после того, как митр.Сергий сумел добиться такой же легализации ,
как и обновленцы, Восточные Патриархи признали также и его Синод и
ста-ли призывать к объединению "двух частей" Русской Церкви -
обнов-ленческой и сергианской.

Над Православной Церковью,
начиная с 1924 года, нависла реаль-ная опасность "разбойничьего"
Вселенского Собора, на котором должны были доминировать советские
обновленцы. Только благодаря грозному Божьему знамению Церковь
была на сей раз избавлена от этого велико-го искушения. В 1927
году, когда все препятствия к созыву дважды на-значенного и
откладывавшегося "Вселенского Собора", казалось, были устранены,
произошло (11 июля) сильное землетрясение в Иерусалиме и его
окрестностях, вынудившее Иерусалимского Патриарха отказаться от
участия в подготовке Собора, из-за этого снова отложенного на
неопределенное время...

И все же поддержка обновленцев
Восточными Патриархами была одним из величайших духовных бедствий,
обрушившихся на Русскую Церковь. Всем бедствиям победно
противостояло величие Патриаршего сана, его благодатная сила, в
которой проявлялось могущество Пастыреначальника Церкви - Самого
Господа Иисуса Христа. "На камне сем воздвигну Церковь Мою, и
врата адовы не одолеют Ее", - сказал Спаситель об апостоле Петре,
и Святейший Патриарх Тихон достойно нес свое Первосвятительское
Петрово служение.

Последней надеждой обновленцев
и их покровителей оставалась смерть Патриарха Тихона, надежда на
то, что, потеряв патриаршее церковное возглавление, русские
архиереи в большинстве своем не смогут самостоятельно управлять
Церковью и снова потянутся к обновленческому Синоду, влекомые
столь трудно искоренимой привычкой иметь над собой хоть какое-то
"начальство".

"Надежды" эти на смерть
Патриарха Тихона удивительно скоро сбылись.

26 ноября/9 декабря 1924 г.
состоялось покушение неизвестных лиц на жизнь Святейшего Патриарха
- лишь по ошибке вместо него был убит его
келейник.

А вскоре, в день Благовещения,
25 марта/7 апреля 1925 г. Патриарх Тихон скоропостижно скончался
при не вполне ясных обстоятельствах (подробности см. в "Датах и
документах"). Вот как описывает его последние минуты ленинградский
притоиерей Н.:

"Около 10 часов вечера
Святейший потребовал умыться и, с необы-чайной для него
строгостью, "серьезным тоном, к которому я не при-вык", -
рассказывал его новый келейник (Константин Пашкевич),
сказал:

"Теперь я усну... крепко и
надолго. Ночь будет длинная, темная-темная"...

Минута проходила за минутой,
Святейший лежал с закрытыми глазами. После маленького забытья
Святейший открыл глаза и спросил:

"Который
час?"

"Без четверти
двенадцать".

"Ну, слава Богу", - сказал
Святейший, точно только этого часа он ждал, и стал
креститься...".

Все существующие и
существовавшие течения и группировки в Русской Церкви (кроме
обновленчества) единодушно признают, что носителем духовной
традиции Поместного Собора, хранителем полноты и единства Русской
Церкви был на протяжении всего своего служения Святейший Патриарх
Тихон. Своей благодатной мудростью и глубоко православным духом
церковного братолюбия он сумел удерживать вокруг себя разнородные,
тяготевшие к взаимному разрыву, захватываемые мирскими страстями и
раздорами человеческие элементы Церкви. В то же время он был и
остается символом духовного единства России, Пастырем и
Предстоятелем всего русского народа.

Но в то время душа русского
народа была глубоко и трагически раз-делена. Два имени
символизируют это разделение: Ленин и Патриарх Тихон. Нравственное
противостояние этих двух личностей образует эпицентр революционной
эпохи. Дело было даже не в том, какое из этих имен пользовалось
большим авторитетом в народной массе, а в том, что пока
существовала Церковь, чтущая Патриарха Тихона, - у России
оставался выбор, и об окончательной победе духа революции говорить
не приходилось. Для государственной власти, как таковой, Церковь
ни в какой мере не была помехой, скорее, напротив, опорой и
поддержкой. Однако для революционной партии, представляющей собой
с духовной точки зрения некую псевдорелигиозную секту, примирение
с Церковью было невозможно - во всяком случае, с Церковью
Патриарха Тихона; в церковь же обновленческую народные массы не
пошли.

"Тихоновская" Церковь не
представляла собой никакой активной политической силы, но само ее
существование , сам дух ее служили непрестанным обличением и
осуждением духа революции; терпеть такое положение революционная
партия могла лишь временно и вынужденно, но первостепенной задачей
для нее оставалось - сломить нравственную основу Церкви, растлить
ее изнутри, изгнать из нее непереносимый для революции дух
исповедничества, дух верности Христу и Его Царству. А конечная
цель могла быть только одной - стереть самую память об этой Церкви
из души народной. В какой мере этот замысел удастся осуществить,
что противопоставит Церковь этому замыслу, сумеет ли она устоять
духовно, должны были показать предстоящие годы и десятилетия...
Поместный Собор и Патриарх Тихон оставались надежными ориентирами
в предстоящей духовной битве.

"Дело и страдания Патриарха
Тихона столь огромны, столь единственны в своем роде, что
ускользают от холодного и равнодушного взгляда, - говорил в своем
поминальном слове проживавший в то время в Праге прот.Сергий
Булгаков. - Сними обувь с ног твоих, ибо место, на котором ты
стоишь, есть земля святая. Слова изнемогают и отказываются
служить, присутствуя при этом Гефсиманском борении и видя этот
Голгофский путь, и только любовь и благодарность стремятся излить
себя в словах.

Лишь немногие лица в Церкви
столь трагичны в своей земной судьбе и в то же время столь явно
отмечены особым помазанием Божественного избранничества. Век,
слабый верой, ищет знамений, но знамения не дадутся тем, кто не
хочет видеть или слышать. Но для тех, кто имеет глаза и уши, наше
время полно великих чудес, и из этих знамений и чудес одним из
самых поразительных, как великая милость Божия к Русской Церкви в
дни гонений и горя, был Патриарх Тихон.

...То, что произошло в нем -
смерть еще до смерти, прохождение через огонь жертвенного
очищения, - оставило неизгладимые черты на его духе; он был
закален и вырос духовно, как никто другой. То была особая
царственная свобода с полным отсутствием страха за свою судьбу.
Каждый ощущал радость в присутствии Патриарха, т.к. он не знал
страха, хотя и был окружен постоянно грозящей опасностью. Даже
мужественные сердца подчас испытывали тайный страх, но он
оставался ясным и светлым, даже когда находился на волосок от
смерти... Я даже скажу больше: было ясно, что Патриарх даже
стремился быть принесенным в жертву за свой народ; казалось, им
руководит тайная мысль, что его смерть может быть выкупом за
свободу народа...

Ныне он молится за народ,
страдающий и ослепленный, чтобы он стал верным, чтобы он смог
сохранить в чистоте святое сокровище Православия, чтобы он мог
возлюбить Бога более, чем свою собственную жизнь. Патриарх в узах
во главе России, в узах стал светом мира. Никогда от начала
истории Русская Церковь не была столь возвышена в своей Главе, как
Она была возвышена в эти прискорбные дни испытаний. И во всем
христианском мире нет имени, которое повторялось бы с таким
уважением, как имя Главы Русской Церкви...

И святое имя, которое венчает
Ее в дни испытаний, есть имя мученика в Церкви, терпящей мучения,
отца его недостойных детей, Святейшего Патриарха
Тихона".

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ >>>

Содержание

При цитировании и использовании любых
материалов ссылка
на сайт "www.lregelson.narod.ru"
обязательна.
Copyright ©  2004 Л.Регельсон, И.Хварцкия все права
защищены
E-mail: [email-masked]